Врач, который убил тысячи, но спас миллионы
Тайна родильной горячки
Смотрите это видео на YouTube
«Один Бог знает число тех, которые по моей вине оказались в гробу. Я так много занимался трупами, как редко кто из акушеров… Я хочу разбудить совесть тех, кто ещё не понимает, откуда приходит смерть, и признать истину, которую узнал слишком поздно…»
Кто убил тысячи беременных — и спас миллионы?
К сожалению, смерть рожениц долгие века была событием, безусловно, трагическим, но довольно частым. И, как ни дико это звучит, гибель тысяч молодых женщин после родов, особенно в начале XIX века, была порождена… прогрессом.
Когда в Европе начался период бурного развития городов, сотни, а затем и тысячи людей начали стекаться туда из деревень в поисках лучшей жизни. Там была работа, относительная свобода, больше возможностей проявить себя — но и прекрасные возможности для передачи всевозможных инфекций, как и при любом скоплении народа. Городская беднота жила в тяжелых условиях, ни о какой продуманной социальной политике речи ещё не шло. Люди ютились иногда по несколько семей в одной комнатушке, санитарные условия оставляли, мягко говоря, желать лучшего. Туалет — единственный на целый дом, во дворе. Питьевая вода — из реки, куда весь город сбрасывал отходы. Медицинской помощи не было практически никакой.
Медицина, доступная каждому
Надо сказать, что в XVII — XVIII веках медицина развивалась очень быстро. Уильям Гарвей впервые подробно изучил систему кровообращения, Антони ван Левенгук изобрёл мощный микроскоп — до открытия микробов и вирусов было ещё далеко, но основа для изучения невидимых глазу существ была заложена. Во второй половине XVIII века Эдвард Дженнер разработал вакцину против оспы. А Джованни Баттиста Морганьи положил начало патологической анатомии: после его исследований врачи поняли, что для выявления причин болезни необходимо вскрывать и изучать тела умерших.
Все эти достижения пока что не имели никакого отношения к жизни миллионов обычных людей. Большинство из них вообще в жизни своей не видели врача — это было доступно только богатым людям, а беднякам приходилось выкручиваться своими силами, и они просто терпели или пользовались народными рецептами. Постепенно в этой области стал заметен прогресс: просвещённые монархи XVII—XVIII веков всё чаще задумывались о том, как обеспечить если не благоденствие, то по крайней мере приемлемое существование для всех своих подданных, и начали открывать больницы для бедных. Дело было не только в гуманизме — в конце концов, и богатые, и бедные, и даже обитатели дворцов заинтересованы в том, чтобы в стране не было эпидемий.
В Вене, блистательной столице Австро-Венгерской империи, такая больница появилась ещё в 1784 году. Она существует и сегодня и называется AKH, Allgemeine Krankenhaus — «больница для всех». Открыть больницу было мечтой императрицы Марии-Терезии, правившей в середине XVIII века, но претворил мечту в жизнь уже после смерти матери её сын, император Иосиф II.
Население Вены ко второй половине века достигало уже примерно 250 тысяч, и большинство этих людей до открытия больницы не имело доступа к медицине. Всем беднякам жилось несладко в огромных городах, но женщины были особенно уязвимы, и число матерей-одиночек зашкаливало. Это и служанки, соблазнённые хозяином, а затем выкинутые на улицу, и проститутки, родившие от неизвестного отца… Беременная женщина часто была обузой семье, а незамужняя — ещё и позором. В тех немногих местах, куда такая несчастная могла отправиться рожать, она чаще всего подвергалась суровому осуждению, так что многие тайно рожали дома или просто на улице, а потом оставляли малышей погибать или куда-то их подбрасывали. Теперь у всех этих женщин появился выход: в венской больнице открылось родильное отделение, и любая беременная могла получить уход, возможность родить и даже остаться в больнице после родов на какое-то время.
Как лечили в начале XIX века
Медицина того времени ещё не успела модернизироваться. Врачи следовали принципам, сформулированным много веков назад ещё Гиппократом и Галеном: важнейшей причиной почти любого заболевания считались загадочные миазмы (ядовитые испарения) и различные жидкости, которые застаиваются в теле и которые надо оттуда выводить. Несчастных больных из самых лучших побуждений пичкали рвотными и слабительными, им ставили клизмы и постоянно пускали кровь. Как ни дико это звучит, те же методы применялись и к беременным женщинам.
До открытий Пастера, сообщившего миру о существовании микробов и бактерий, оставалось ещё почти полвека, и принципы, которые сегодня нам кажутся совершенно естественными, ещё никому не приходили в голову. Никто не разделял пациентов, страдающих разными болезнями, раненых, умирающих и выздоравливающих; во многих больницах несколько человек лежали в одной кровати, и это считалось нормальным. И всё же особое отделение для рожениц было благом для женщин, которые не могли позволить себе рожать дома под присмотром частного врача — и в 1830-е годы в больнице открыли второе родильное отделение, чтобы принять всех желающих.
Однако время от времени по совершенно непонятным причинам женщины, родившие здоровых детей и вроде бы уже приходившие в себя после родов в больнице, вдруг заболевали и умирали в тяжёлых мучениях. Как описывал это один доктор:
«Между вторым и четвёртым днём после родов женщину начинает бить озноб, острая боль, исходящая из области матки, усиливается при давлении, затем постепенно распространяется по всему животу, пульс резко ускоряется, язык обложен, кожа горячая, почему-то особенно остро ощущается боль во лбу. Обычно пациенткам трудно дышать, они сгибают колени и испытывают огромное беспокойство».
Никто не мог понять, что происходит.
Печальный парадокс прогресса
В 1822 году во главе родильного отделения Венской больницы оказался доктор Иоганн Кляйн; как и многие врачи его времени, он осознал значение патологической анатомии, и при нём в больнице стали вскрывать трупы умерших пациентов, чтобы понять причины смерти.
Сама по себе такая возможность была огромным достижением для медиков. Сколько веков о состоянии больного судили только по пульсу или цвету мочи, скольких медиков наказывали за то, что те тайно покупали тела преступников или бродяг, чтобы наконец выяснить, как же устроены внутренние органы! В начале XIX века вскрытие трупов становилось всё более распространенной практикой. Если врач хотел по-настоящему разобраться в том, как устроено человеческое тело и что с ним делает болезнь, он должен был снова и снова проводить аутопсию. Но где взять столько материала? В Вене, как, впрочем, и во многих других местах, этот вопрос решили достаточно просто. Если бедняков в больнице лечат бесплатно, значит, их можно использовать для обучения студентов и исследований профессоров. Поэтому рожениц беспрерывно осматривали, а тела бедняков — изучали в морге.
Говорю без всякой иронии — безусловно, это было огромным достижением. Работа в морге и до сегодняшнего дня — основа обучения любого медика. Это был прогресс, это было новшество! Во многом благодаря работе в морге Вена в XIX веке стала одним из крупнейших центров мировой медицины. Но у этого проявления прогресса была и обратная сторона.
Загадки родильной горячки
Вскоре после назначения Кляйна на пост главы родильного отделения смертность там резко выросла. Лучшие умы того времени бились над вопросом, почему эпидемия родильной горячки возникает ни с того ни с сего и также неожиданно исчезает. Это заразно? Может, виноваты миазмы, поднимающиеся в родильное отделение из других частей больницы? Может, это следствие застоя молока у рожениц? Или просто их слабое здоровье? Почему, если роды длятся дольше, вероятность горячки возрастает? Почему вспышек загадочной болезни летом меньше? Ответ, конечно, должен был быть найден в морге. Снова и снова доктора и студенты с утра отправлялись туда, чтобы вскрывать тела умерших и пытаться понять причину смерти, а потом поднимались в родильное отделение осматривать рожениц.
Распределение больных по отделениям происходило по чётко продуманной и вполне логичной схеме. Все сложные случаи, требовавшие тщательного изучения, сразу направлялись в первое отделение. Обычных рожениц сортировали: один день всех вновь поступивших направляли в первое отделение к врачам и студентам, другой — во второе, к акушеркам. Пошли слухи, что пациентки первого родильного отделения умирают чаще пациенток второго. Может быть, именно в этом дело? Многие врачи всерьёз считали, что смертность в первом отделении выше, потому что там работают мужчины и чаще нарушается стыдливость матерей.
Открытие Земмельвейса
Постепенно стало распространяться представление, что с родильной горячкой просто ничего невозможно сделать: она или есть, или её нет. Но в 1846 году ассистентом Иоганна Кляйна стал молодой врач из Будапешта Игнац Земмельвейс. Кляйн уже давно перестал быть носителем новых идей — наоборот, он стал одним из самых мощных оплотов консерватизма в венской медицинской школе. А Земмельвейс с первых же дней был потрясён уровнем смертности в родильном отделении и задался целью разгадать тайну родильной горячки. Он быстро увидел разницу в смертности между первым и вторым отделениями и с характерной для него тщательностью начал сравнивать условия, чтобы попытаться определить фатальные различия. Быстро отпало предположение, что виновато слабое телосложение рожениц, ведь поступавших сортировали безотносительно их физического состояния. Идея о ядовитых миазмах тоже не выдерживала критики — два отделения находились рядом, почему же в одно из них миазмы должны проникать чаще? Бельё из обоих отделений отправляли в одну и ту же прачечную, еду готовили одни и те же повара. Всё одинаковое! Конечно, различие в составе персонала бросилось Земмельвейсу в глаза. Но в чем тут дело? Может быть, женщины и правда умирают от стыда, когда их осматривают мужчины? Но почему же стыдливость не убивает тех, кто рожает дома и кого осматривает приходящий врач?
Земмельвейс совершил настоящий прорыв, когда умер его друг и наставник, доктор Якоб Коллечка: во время вскрытия трупа студент нечаянно уколол его скальпелем, и вскоре тот заболел и скончался в мучениях. Тело доктора, конечно, тоже вскрыли — и обнаружили те же самые признаки, что и в телах женщин, умерших от родильной горячки.
Тут в голове Земмельвейса всё встало на свои места. Разница между двумя отделениями заключалась в том, что студенты и преподаватели из первого постоянно вскрывали трупы, а акушерки из второго, естественно, этого не делали! Земмельвейс даже понял, почему у женщин, чьи роды длились дольше, чаще развивалась горячка: их больше осматривали. Стало ясно и то, почему летом число случаев горячки снижалось — студенты прогуливали и меньше работали в морге. Как всё просто!
Как заставить врачей мыть руки
Врачи XIX века ещё ничего не знали про необходимость дезинфекции. Они оперировали и принимали роды в той же одежде, в которой ходили по улице; мало того, покрытый кровью сюртук считался признаком опытного врача. После морга руки, конечно, ополаскивали, поскольку неприятно было сохранять на себе следы прикосновения к мертвым телам — но не более того. Земмельвейс тоже ничего ещё не знал о микробах, но сделал правильный вывод: остающиеся на руках врачей следы трупной материи убивают женщин. Тогда он приказал всем студентам в своём отделении обязательно перед осмотром мыть руки раствором хлорной извести — и смертность сразу резко упала.
Казалось бы, замечательно? Но увы: доктору Земмельвейсу предстояла тяжелая борьба. Многие доктора увидели в его открытии обвинение в свой адрес: оказывается, дело не в слабом здоровье пациенток и не в загадочных миазмах, а в том, что делали (или не делали) сами врачи. Кляйн, который и так уже чувствовал, что молодежь наступает ему на пятки, был в ярости. Он столько лет пропагандировал необходимость посмертных вскрытий — значит, это он виноват в сотнях смертей молодых матерей?! Трудно поверить, но среди врачей были даже такие, кто наотрез отказывался мыть руки, считая это оскорбительным для их статуса докторов и благородных людей.
Позиция самого Земмельвейса тоже не очень помогла: он, конечно, выступил с докладом, который вызвал бурные дискуссии, и к его идеям начали прислушиваться, но развивать свою теорию он не желал. Коллеги ожидали проведения научных экспериментов, публикаций в медицинских журналах, однако Земмельвейс просто продолжал бороться за мытьё рук в своем отделении.
Чужой среди своих
Затем на какое-то время всем стало вообще не до медицинских вопросов. 1848 год — это «весна народов», коода по разным странам, в том числе по Австро-Венгерской империи, прокатилась волна революций. В Будапеште, откуда был родом Земмельвейс, развернулись бурные революционные выступления, в которых принимали участие братья доктора. А в венской больнице и в университете политическая борьба смешивалась с противостоянием молодого и старого поколений. Одновременно двухлетний срок пребывания Земмельвейса на посту ассистента профессора подошёл к концу. Обычно можно было рассчитывать на продление контракта, но профессор Кляйн работать с проблемным ассистентом не пожелал, и тот потерял место. Долго Земмельвейс не мог найти никакой другой учёной должности, а когда его наконец взяли на место преподавателя, то почему-то запретили работать в морге — он должен был обучать будущих гинекологов, лишь используя специальные манекены. Земмельвейс был совершенно поражён запретом и через несколько дней уехал в Будапешт, даже не предупредив никого из друзей.
К этому времени он уже сильно изменился. Куда делся весельчак и всеобщий любимец? Мысль о необходимости обработки рук перед контактом с больными стала для Земмельвейса навязчивой идеей. Продвигал он её довольно агрессивно, постоянно оскорбляя своих оппонентов. В какой-то мере его можно понять, ведь речь шла о сотнях, а может быть, и тысячах жизней — однако спорить Земмельвейс не умел, как и писать статьи со спокойным обоснованием своих идей. Отношения с бывшими коллегами у него быстро испортились. Венские доктора казались Земмельвейсу циничными карьеристами и приспособленцами, а они, в свою очередь, восприняли его отъезд в Будапешт чуть ли не как предательство. Теперь Земмельвейса не принимали ни консерваторы, ни новаторы; не пришёлся он ко двору и в родном городе. Земмельвейс определял себя как венгра, его братья пострадали из-за участия в венгерском восстании 1848 года, но на венгерском языке он говорил не очень хорошо, к тому же для врачей в Будапеште он был немцем, приехавшим из Вены — то есть, ставленником ненавистной власти Габсбургов. Да ещё и сразу стал настаивать на необходимости обрабатывать руки хлоркой, то есть, привёз какие-то столичные новомодные штучки. После долгих мытарств Земмельвейс все-таки получил должность главы небольшого родильного отделения в больнице святого Роха в Пеште.
Сегодня у входа в эту больницу стоит его статуя, а в 1850-е годы Земмельвейс казался всем не слишком приятным чудаком — хотя, как только он ввёл в отделении обязательную обработку рук, смертность среди рожениц резко упала. Позже он получил место профессора в университете Пешта, стал главой родильного отделения университетской больницы, там тоже начали мыть руки хлоркой и смертность тоже упала. Но в глазах коллег Земмельвейс по-прежнему был чужаком и ставленником Габсбургов. Разве может от такого человека исходить что-то хорошее? К тому же новый начальник слишком жёстко следил за соблюдением правил. Он проверял, хорошо ли врачи и акушерки обрабатывают руки, настаивал на более частой смене белья, на переход в другую прачечную — и обозлил многих сотрудников из числа младшего медперсонала, а это никогда не бывает хорошо для заведующего.
С конца 1850-х годов Земмельвейс начал все-таки публиковать свои идеи: он писал статьи, издал книгу. К несчастью, его работы отражали как все достоинства доктора, так и все его недостатки. Он изложил свои новаторские идеи, но очень запутанно, совершенно не думая о том, насколько его мысли будут понятны. Книга была полна ненужных повторений и агрессивных выпадов в сторону его многочисленных противников.
Страшный конец
Несмотря ни на что, у доктора появились сторонники и в Будапеште, и в других университетах и больницах. Но раздраженному и депрессивному Земмельвейсу казалось, что этого мало. Он писал открытые письма, обвиняя своих противников в ограниченности и невежестве. Ему уже было за сорок, он недавно женился, но и в семье не было счастья и спокойствия. Земмельвейс всё больше пил, всё меньше времени проводил дома, его видели с проститутками. К 1865 году его жена начала подозревать, что у мужа развилось какое-то душевное заболевание.
Может быть, это была просто повышенная раздражительность из-за неудачно складывавшейся научной судьбы. Может быть, клиническая депрессия. Может быть, он подхватил сифилис — отсутствие стерильности в больницах ударяло не только по пациентам, но и по врачам, ведь в родильные отделения больниц для бедных поступало много проституток, среди которых были и больные сифилисом. О перчатках при осмотре речь не шла, поэтому инфекция легко могла передаваться, например, через кровь. Лечить сифилис тогда не умели, болезнь могла проходить в скрытой форме в течение многих лет, а затем проявиться уже вместе с безумием. К сожалению, доктора Земмельвейса никто по-настоящему не осматривал и не пытался ему помочь.
Летом 1865 года изможденный Земмельвейс решил отправиться с семьёй на курорт. В это же время три врача — как того требовали тогдашние правила — подписали предписание по его отправке в психиатрическую лечебницу. Сам Земмельвейс ничего об этом не знал. Среди подписавших заключение не было ни одного психиатра, никто из них не осматривал больного, и не исключено, что они были настроены к неприятному коллеге враждебно. А на вокзале в Вене Земмельвейса встретил его бывший коллега и друг Фердинанд Гебра.
Он убедил Земмельвейса отправиться в принадлежащий ему санаторий для краткого осмотра, но вместо этого отвёз его в психиатрическую лечебницу. Вероятно, врачи из Будапешта — или, может быть, даже жена Земмельвейса — договорились с ним об этом заранее.
Дальше всё было ужасно. Земмельвейса привезли в лечебницу и оставили в руках санитаров, которые, как у них было принято, начали с того, что избили своего нового подопечного. На него надели смирительную рубашку и поместили в тёмную комнату. На следующий день жена пыталась его навестить, но директор лечебницы сказал, что посещения пока что исключены. «Лечили» Земмельвейса в соответствии с нормами того времени — обливали холодной водой и давали касторку. Через две недели, когда он скончался, ещё один его бывший коллега, Карл фон Ракитанский, провёл вскрытие и обнаружил, что причина смерти доктора — сепсис. Судя по всему, несчастного так сильно избили, что на теле образовались раны, которые никто не обработал. Сепсис, отправивший доктора Игнаца Земмельвейса в могилу, сильно напоминал родильную горячку, с которой он так яростно боролся.
На похоронах доктора не было ни одного его родственника; жена позже объясняла, что сама заболела, узнав о смерти мужа, и шесть недель не могла встать с постели. Где была остальная родня, мы не знаем. После смерти Земмельвейса в больнице в Пеште отменили обработку рук, и смертность снова резко выросла.
Пока Игнац Земмельвейс всё больше уходил в депрессию и отчаяние, Луи Пастер в Париже и Джозеф Листер в Шотландии уже разрабатывали принципы антисептики, которые вскоре станут обязательной частью любого лечения. Увы, Земмельвейс этого уже не увидел. Через сорок лет после смерти Земмельвейса в Будапеште, его родном городе, который так жестоко его отторгал, доктору поставили памятник с надписью «Спасителю матерей».
***
Спасибо всем, кто нас поддерживает на платформе «Бусти», нашим патронам на Patreon, нашим спонсорам на Ютубе, всем, кто не даёт им нас заткнуть. Если кто-то ещё не подписался на наш канал или на регулярные пожертвования и подпишется сегодня или расскажет о нас друзьям — вы очень сильно нам поможете.
Подписывайтесь на мои соцсети:
Бусти — Патреон — Телеграм — Инстаграм — ТикТок — YouTube