Что со мной сделала радиотерапия

И что с этим сделала я

27 сеансов радиотерапии закончились! Это было непросто, особенно под конец.
Усталость, конечно, нарастала после каждого сеанса — это пока что главный побочный эффект. Но довольно долго всё было более или менее в пределах нормы.

Когда закончилась пятая неделя облучения, мне оставалось пройти еще три сеанса после выходных — и всё! Дальше маячили три недели отдыха перед химиотерапией.

Я даже стала подумывать, не уговорить ли мне своих продюсеров отправить меня куда-то с лекциями — что же простаивать целых три недели? А потом всё стало очень быстро меняться: с утра в субботу я сделала зарядку под руководством тренера Володи и стала размышлять, где можно прочитать лекцию. А через час силы ушли. Ушли полностью. Их вообще не осталось.

Это было очень странное чувство. Вообще-то я хорошо знаю, что такое усталость. В конце концов, я сорок лет проработала в школе. Был один год, когда по понедельникам у меня было 13 уроков (не спрашивайте!).

Я бывала в разных походах и иногда целый день, с утра и до вечера, проводила в байдарке под дождём. Я, вообще-то (не упущу повод похвастаться), шла пешком на Мачу-Пикчу и добиралась через джунгли до Эль-Мирадора.

Но все эти «усталости» были живыми. Усталость от работы, от путешествия, от спорта ощущается как нечто нормальное. Ноги, может быть, не идут, но ты знаешь, что сегодня делала что-то важное. Иногда усталость даже подбрасывает адреналин в кровь — тело хочет рухнуть на кровать, но тебе хочется продолжать действовать.

А усталость от радиации совсем другая. Она какая-то мертвящая. Просто лечь в постель и закрыть глаза. Читать сил нет. Ни на что сил нет. Просто спать. Да ещё к этой дурацкой апатии добавляется нарастающее чувство обиды на весь мир. Бр-р-р-р-р... Ужасно неприятно.

Между тем надо было продолжать функционировать, готовиться к записи следующих лекций. Лекция по истории Казахстана — да-да! Наконец-то я взялась за эту тему! Мне очень интересен Казахстан.

Я с восторгом вспоминаю свои лекции в Алматы и очень грущу из-за того, что теперь вряд ли скоро снова там окажусь. На меня, как, наверное, и на многих других, произвело сильнейшее впечатление то, с какой доброжелательностью в Казахстане встречали людей, бежавших от российской мобилизации. И ещё удивительная вещь — я вспоминаю, как после моих лекций несколько раз люди выходили к микрофону, поворачивались лицом к залу и говорили: «Спасибо, Казахстан, за то, что ты нас принял!» А ведь в истории Казахстана столько боли и горя, и так легко было бы обозлиться и ожесточиться. Не говоря уж о том, как сегодня встречают этнических казахов в России...

В общем, мне очень хочется поговорить об истории Казахстана. Но вот я открываю компьютер и понимаю, что не могу выдавить из себя ни одной фразы, ни одной нормальной мысли. Записала несколько банальных и скучных предложений — самой стало противно. Что делать?

Пишу своим продюсерам: похоже, не успею приготовить лекцию в срок... Через некоторое время получаю сообщение от своей невестки: «Тамара Натановна, вы, главное отдыхайте. Ну не выйдет один раз лекция, мир от этого не рухнет».

Хм-м... Точно не рухнет? А вдруг? Может, правда, не рухнет? Да-а-а-а!!! Я буду отдыхать!!! Это был просто момент истины.

«Пускай работает рабочий,
И не рабочий, если хочет,
Пускай работает кто хочет,
А я работать не хочу...»

В отличие от Алексея Хвостенко, я-то практически всегда хочу работать — и вдруг оказалось, что можно просто так полежать. Ну что ж, буду лежать...

Дальше, правда, выяснилось, что спокойно лежать мне всё время что-то мешает. Во-первых, после того как я отложила (временно) мысли о лекциях, усталость, увы, не прошла. Всё равно лежу, сил нет, каждый звук раздражает. Тут приходит Патрисия, хозяйка моей квартиры. Пришла она по очень важной причине — у меня сломалась дверная ручка от очень-очень важной двери. Я бы сказала, на сегодняшний день, от самой важной части моей квартиры. Очевидно, вы уже догадались — от двери в туалет.

Патрисия очень милая, она мне нравится, я рада её видеть, тем более что нормальный вход в туалет — залог душевного спокойствия. У Патрисии есть очень милый папа, он тоже иногда приходит что-то чинить. Он двенадцать лет работал в Бразилии, и ему там очень понравилось. Он рассказывал мне, какие хорошие люди живут в Сан-Паулу: «За двенадцать лет меня всего пять раз ограбили! И они ничего плохого тебе не делают, только берут часы и телефон!»

Патрисия очень много говорит, она рассказывает мне про каких-то своих родственников, у которых тоже был рак, но всё прошло, все вылечились. Она объясняет, что завтра приедет её друг Жуан и починит ручку. Жуан живет в Кашкаише и чинит лодки. Ну а кто лодку может починить, тот с ручкой справится с полпинка. Боже, Патрисия, когда же ты уйдёшь, и я смогу лечь?

Патрисия уходит, я ложусь. Работать не могу, читать не могу, смотрю сериалы. Посмотрела всего «Молодого Шерлока», посмотрела несколько сезонов «Доктора Хауса» (может, у меня аутоиммунное?), посмотрела ещё кучу детективов. Голова пухнет... Нет, когда работаешь, жить явно веселее...

Придумала дурацкий способ самовоспитания. Говорю себе: «Это всего лишь лучи! Это всего лишь дурацкие лучи! Их вообще никто не видел. Мария Склодовская-Кюри не видела (правда, умерла от них, как и многие другие ученые, изучавшие радиацию). Оппенгеймер их не видел...». В чём смысл этих слов, я не очень понимаю, но злобно повторяю их снова и снова — и это немножко помогает собраться.

Мария и Пьер Кюри в своей лаборатории, 1900 год

Другой, увы, хорошо известный способ — думать о том, что есть люди, которым намного хуже. Я не в Харькове, по моему дому не лупят ракеты. Я не в Израиле, откуда друзья присылают фотографии из бомбоубежищ. Я не в тюрьме. Удивительно, сколько писем из колоний и СИЗО с пожеланиями выздоровления я получаю. Поразительно, что вести о моей болезни добрались туда. А ещё поразительнее, что люди, брошенные за решетку на десять-пятнадцать-двадцать лет, при этом находят силы беспокоиться обо мне. Буду держаться и поплёвывать на радиацию...

Наступает новая неделя — осталось всего три сеанса облучения. В больнице все меня поддерживают. Все знают, что под конец очень тяжело, все сочувствуют... После облучения возвращаюсь домой с одной мыслью: не трогайте меня, я сейчас буду спать в тишине. Ха! Покой нам только снится. Во-первых, должен приехать Жуан чинить ручку. Конечно, можно его перенести, но лучше уж пусть починит поскорее. Ночью я захлопнула дверь и потом несколько очень неприятных минут ломилась в туалет... Пусть починит.

Ещё должна приехать доставка продуктов. Доставка в Португалии — это особая песня, и если уж твой заказ наконец везут, то лучше не пропустить этот момент. Ещё у меня дома идет уборка. Уборщица Эрика очень хорошая — она, как и Патрисия, — один из немногих моих источников практики разговорного португальского. Она, правда, из Бразилии (что она думает о Сан-Паулу, я не знаю) и говорит, что, когда приехала сюда, сначала вообще ничего не понимала. Я рада, что Эрика приходит — она наконец наведёт порядок, потому что всю предыдущую неделю я даже посуду с трудом мыла. Но приход Эрики связан с множеством звуковых раздражителей — пылесос, стиральная машина, посудомойка. А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!!

Приезжает дочка и решает все мои проблемы — встречает Жуана, который за две секунды чинит ручку. Объясняет Эрике, что надо будет получить доставку, а в спальню, где я лежу, наоборот, заходить не надо. Я засыпаю под убаюкивающий звук пылесоса.

Но вот три последних сеанса закончены. В выписке сказано, что я удовлетворительно перенесла лечение. Анализ крови показывает, что всё в моем организме в порядке. Что будет дальше — неясно. С одной стороны, радиация может подкопить силы и через несколько дней снова на меня наброситься. Вот и доктор Хаус в одной из просмотренных мной за последние дни серий говорит: «При лучевой болезни сначала может стать лучше, а потом хуже». С другой стороны, может быть, просто всё потихоньку пройдет, и мне останется только отдохнуть перед началом химиотерапии.

Посмотрим. Пока что становится лучше.

Хм-м-м... Это значит, что пора браться за подготовку к лекциям. А я уже привыкла ничего не делать...